Леонид Шервуд. 1871–1954

Леонид Шервуд. 1871–1954

in Новости музеев 1329 views

В Михайловском замке Русского музея 13 апреля 2023 г. открывается выставка «Леонид Шервуд. 1871–1954». Несмотря на то, что Шервуд был одним из ведущих скульпторов первой половины XX века — именно он создал памятник адмиралу Макарову в Кронштадте, памятники Александру Радищеву, Александру Герцену и другим видным деятелям культуры и политики, — сейчас имя мастера мало знакомо широкой аудитории.

Леонид Шервуд. А,С, Пушкин. ГРМ
Леонид Шервуд. А,С, Пушкин. ГРМ
  • Леонид Шервуд. И.В. Сталин. 1927-1928. ГРМ
  • Леонид Шервуд. Часовой. 1932. ГРМ
  • Леонид Шервуд. Д.И. Менделеев. 1925. ГРМ
  • Леонид Шервуд. Проект надгробного памятника М.А. Врубелю. 1917. ГРМ
  • Ангел. 1906. Фотография из архива М.А. Шервуда

Русский музей впервые показывал произведения мастера в 1952 году, сейчас спустя 70 лет, он вновь представляет творчество выдающегося скульптора на монографической экспозиции. Во время подготовки выставки удалось исправить неточности в творческой биографии Шервуда.

Посетители смогут познакомиться с художественным наследием автора — в экспозиции будет показано более 30 произведений из коллекции Русского музея и других музейных и частных собраний, дополненных фотографиями и архивными материалами.

Леонид Шервуд. 1871–1954

Василий Стамов. Л.В. Шервуд. 1980. Вариант надгробного памятника Л.В. Шервуду, установленного на Литераторских мостках Волковского кладбища. 1986. ГРМ
Василий Стамов. Л.В. Шервуд. 1980. Вариант надгробного памятника Л.В. Шервуду, установленного на Литераторских мостках Волковского кладбища. 1986. ГРМ

Государственный русский музей

Михайловский (Инженерный) замок

ул. Садовая, д.2

13 апреля — 3 июля 2023 г.

 

Пресс-служба ГРМ
27.02.2023

О работах Л.В. Шервуда

Василий Розанов

Выставка Нового общества художников, устроенная в Академии наук, невелика, но интересна. При обзоре кажется, что группа художников, соединённых здесь, решила следовать так называемому «новому искусст­ву», но убрав из него все вычурное и раздражающее, всякие преувеличения. Здесь нет талантов, подобных малявинскому; но около большинства картин приятно постоять: это непосредственное впечатление далеко не уносишь с каждой выставки. Впрочем, я хочу гово­рить не о всей выставке, о которой пусть судят спе­циалисты, а только о скульптурных работах г. Шерву­да по связи сюжетов их с историей и с литературой. Как мы слышали, молодой художник — сын автора монографии «Исследование законов искусства», печа­тавшейся в начале девяностых годов прошлого века в «Русском обозрении». Монография с величайшим ин­тересом читалась вовсе не одними специалистами, по обилию в ней философского содержания. Но перейдём к предмету.

Л. В. Шервуд выставил три работы: эскизы памят­ников гр. П. П. Шувалову и Г. И. Успенскому и этюд го­ловы Петра Великого. Нельзя представить себе сюжетов, так сказать, более разлетающихся по разным направ­лениям: царь, меланхолик-писатель и — деятель про­мышленности. Памятник Шувалову поставлен на Урале рабочими обширнейшего завода, которым управлял покойный. В военной тужурке, крепко опершись обеи­ми руками о камень, сам весь будто камень, с твёрдым, деловым лицом, кажется сотворенным ещё до появле­ния самых имён проклятых болезней: «неврастения», «сплин», «меланхолия», — граф-генерал-и-техник гово­рит что-то рабочим. Сперва на этот эскиз обращаешь менее внимания, чем на два другие, связанные с име­нами, известными всей России. Мешает впечатлению и цвет эскиза, неприятно-красный (подлинник друго­го цвета). Но затем по чувству глубокого в нем реа­лизма, по отброшенности всяких шаблонов, непремен­но связываемых с идеей монумента, — всякого услов­ного тряпья «классичности», с которым действительно стал в полный разрез тот специальный мир, из которо­го взят сюжет данного памятника (заводская промыш­ленность), — по всем этим сильным в нем чертам эс­киз памятника Шувалову начинаешь ставить на первом месте в смысле собственно художественной техники и художественного воображения. Скульптор забывает себя, когда работает, и думает только о воплощаемом лице, проницая в его суть. Мне кажется, это и есть глав­ное не в идеальном и фантастическом, а в реальном художестве. Столь же опасно для всякого живого «сю­жета» попасть под одеяние завещанных поз, завещан­ных из истории искусства положений тела и выражений лица. Наши памятники, украшающие площади столи­цы, все решительно испорчены наложением этого «об­щего» и «воспоминательного», под давлением которо­го ваятели работали фигуры царей, полководцев и пи­сателей. «Слабо, потому что нет индивидуального, не видно исключительного и нового, что принесло с собою в историю это лицо» — вот приговор над десятками та­ких «площадных» и в буквальном, и в переносном смыс­ле монументов. Шервуд поднялся над этим, — очень большая честь для начинающего скульптора, работы которого я вижу впервые на выставках. Опускаю голо­ву Петра (хоть она и великолепна), чтобы сберечь стро­ки для Успенского. Сила, полёт, сильные чувственные страсти, эта характерная нерастущая борода, невыра­зимые усы (редкие, жёсткие, почти даже не затеняющие верхней губы), страшные комки мяса и костей в скулах и подбородке, — и вообще вся нижняя волевая часть лица, выдавшаяся вперед сравнительно с лобной, тео­ретической, — при выражении скорей веселом, «удач­ном», «преуспевающем» (в трудах), — всё чудно схва­чено в этой голове… Но перехожу к Успенскому (эскиз памятника, поставленного на Волковом кладбище). Под­першись рукой, смотря в сторону и даль, безвольный, добрый, без инициативы, с «вопросом» в лице, который хочет и не умеет перейти в негодование и застывает как недоумение, — сидит наш «народник», не то затума­нившись в воображении, не то кого-то слушая, спраши­вая и не решаясь осудить. Вот уже не «царственная на­тура», не повелительная, не распоряжающаяся. Между рядом стоящим Петром и им больше различия и, ка­жется, психологической борьбы, чем теперь между рус­скими и японцами. Форма человека, «статуя» челове­ка, — разбита и лежит осколками у подножия духа. Дух здесь — все; дух, мысль, воображение, долг. А тело этого тщедушного человека… где оно? что оно? Точно червяк, унесенный орлом вверх. Ремесленники, чиновники, не­удачники, алкоголики — вот бремя этого человека, ко­торое он признает для себя золотою ношею, и самого себя ощутил точно священником в несении этого бре­мени. Возьмите структуру Акакия Акакиевича и вло­жите в нее сознание миссии Шекспира — и вы получите в этой смеси много материала для черт автора «Нравов Растеряевой улицы». Так, смотря на памятник его, точ­но бредешь по страницам его сочинений, изданным в двух ужасно неуклюжих и тяжелых томах. И думаешь, встав наконец со стула перед эскизом: «Да, эта статуя точно — его сочинения, иллюстрированные портретом и биографиею сочинителя». Сюжеты и автор, герои и на­блюдатель их сливаются в путаный узел, где не умеешь различить границ. «А что-то милое, хоть и не царствен­ное; что-то удивительно русское и дорогое»… Повто­ряем, уменье схватить психологию и быт, и схватить их в скульптуре, — что, конечно, неизмеримо труднее, не­жели для средств живописи, — составляет выдающую­ся личную черту г. Шервуда. Хочется, чтобы читатели пошли и проверили мои наблюдения.

1905 г.

Цит. по Василий Розанов.
Среди художников.
С-Пб.: Азбука-Аттикус, 2023,
стр. 118-121

Скульптор Шадр. К 135-летию со дня рождения

Наум Могилевский. Скульптура и графика

17/37. Советская скульптура. Взлёт

Скульптура и музей

_________________

>>><<<

Рекомендуем

Перейти К началу страницы