Валентин Александрович Серов родился 7 (19) января 1865 года, талантливый русский художник. Мы не могли обойти это знаменательное событие и представляем вашему вниманию небольшой рассказ о его работах.
«Я хочу, хочу отрадного и буду писать только отрадное»
Наверное, самой известной картиной Валентина Серова является «Девочка с персиками», которая является украшением Государственной Третьяковской галереи. Писалась картина в Абрамцево, а моделью стала дочь Мамонтовых Веруша — Вера Саввична Мамонтова (20 октября 1875 — 27 декабря 1907).
Впервые в усадьбу Абрамцево и в семью Мамонтовых Валентин Серов попал в 10 лет, и здесь он наконец узнал уют и радушие близких людей, которого ему так не хватало в раннем детстве. Елизавета Григорьевна Мамонтова, хозяйка дома, стала для подростка Валентина Серова второй мамой. Всю свою молодость Серов провёл в Абрамцево, в кругу художников, здесь рос его творческий талант, зарождалась крепкая дружба: с Константином Коровиным и Михаилом Врубелем художник будет дружить всю жизнь.
Вероятно, поэтому желание «писать только отрадное» пришло к Серову именно в Абрамцево, где он испытывал радость от тёплого общения и незамутненное счастье, присущее молодости.
Серов отзывался о портрете так: «Я сам ценю и, пожалуй, даже люблю его… Все, чего я добивался, — это свежести, которую всегда чувствуешь в натуре и не видишь в картинах.».
Писал он девочку больше месяца. Неугомонной Верочке, желавшей бегать по садовым дорожкам, а не сидеть часами за столом, пришлось съесть, наверное, килограммы персиков, чтобы хоть как-то скоротать время. Но портрет получился чудесным: нежным, пронзительным, тонким – образец «отрадного» на все времена.
«Жизненно только свободное искусство, радостно только свободное творчество»
На картине изображена двоюродная сестра Серова – Мария Симонович. Этот портрет Серов писал в живописной усадьбе Домотканово в течение одного лета: каждый день, в одни и те же часы, когда солнце падало на лицо девушки исключительно определённым образом.
Валентин Серов почти всегда писал свои портреты с натуры и отличительной особенностью его было то, что делал он это очень долго, в среднем 60-70 сеансов, а иногда дело доходило до ста. Кроме того, Серов «славился» своей молчаливостью и даже угрюмостью, поэтому поболтать с ним по-свойски не получалось. Модели относились к этому по-разному, всё зависело от характера и силы желания получить портрет. Есть даже такая шутка: присмотритесь повнимательнее к выражениям лиц на портретах Серова и поймёте за сколько сеансов он был написан.
Так вот, в начале четвёртого месяца Маша Симонович убежала от Серова в Петербург, поскольку по её собственным словам «почувствовала нетерпение». Тем не менее портрет вышел замечательным, по-импрессионистически свежим и солнечным. Серов говорил о нём: «Написал вот эту вещь, а потом всю жизнь, как ни пыжился, ничего уж не вышло: тут весь выдохся».
Валентина Серова знали, прежде всего, как талантливого портретиста. Заказные работы приносили ему неплохой заработок, который стал весьма кстати, когда Серов женился на Ольге Трубниковой, с которой прожил в любви и согласии 22 года. Свадьбе предшествовал долгий роман «по переписке».
Несмотря на то, что в одном из писем жене он признавался: «Я жестокий, негодяй, который, кроме своей живописи, ничего знать не желает», Валентин Серов оказался идеальным мужем и прекрасным отцом шестерых детей.
Он написал 12 портретов своей жены, женщины «удивительной душевной чистоты и непосредственности». Самым известным считается портрет «Летом».
Раз уж мы заговорили о детях, давайте полюбуемся на прекрасный портрет Мики Морозова – сына предпринимателя и мецената Михаила Морозова. Когда писался портрет, Мике было 4 года, ни о каком позировании не могло быть и речи. Тем не менее можно только удивляться как точно Серову удалось уловить эту неуёмную детскую живость, нетерпение в желании узнавать окружающий мир. Современники отмечали, что Серов отобразил именно характер Мики Морозова, который они узнавали в нём и когда он уже стал взрослым. А это значит только одно: Серов не умел и никогда не писал казённых и отвлеченных портретов.
Как ни странно, являясь фактически парадным портретистом (в числе его заказчиков императорская семья) Валентин Александрович не любил писать по принуждению, а особенно людей, которые не вызывали у него симпатии. Он понимал, что не сможет слицемерить и приукрасить что-либо в изображении модели, пойти наперекор своей особой художественной зоркости, неумолимо всё подмечающей.
«…Что делать, если шарж сидит в самой модели, — чем я-то виноват. Я только высмотрел, подметил» — объяснял Серов.
Давайте посмотрим, как по-разному художник изображает прекрасных знатных дам – своих высокопоставленных заказчиц.
Зинаида Николаевна Юсупова вызывала у Серова исключительно положительные чувства: умна, дружелюбна, обаятельна и терпелива.
«Я худела, полнела, вновь худела, пока исполнялся Серовым мой портрет, а ему всё мало, всё пишет и пишет!».
Портрет написан бережно, весь пронизан нежным неземным светом. Всё здесь подобрано в тон, для неё и ради неё. И сама княгиня – главная драгоценность взирает на нас спокойно и уверенно: ах, какое блаженство знать, что я совершенство, знать, что я идеал. Красиво? Изысканно? Очень.
И другой. Портрет княгини Ольги Орловой из собрания Государственного Русского музея.
Сам портрет написан изумительно и по праву считается шедевром. Благородная палитра, разнообразие оттенков белого и коричневого, шик интерьеров и самого образа отсылает нас к картинам старых мастеров. Но отчего же Ольга Орлова, жаждущая получить портрет кисти самого Серова, в итоге отдала его в музей. Не потому ли, что «Тroppo vero» — «Чересчур правдиво!».
Здесь действительно много «чересчур». Слишком неудобная поза, слишком поспешный жест, удерживающий падающее манто, слишком большая шляпа и слишком высокомерный взгляд. Ничто не случайно. И вот уже изысканный интерьер видится пустым и холодным, как и глаза великосветской красавицы. А глаза, как известно, зеркало души.
«Я… увлекаюсь… не самим лицом индивидуума… а той характеристикой, которую из него можно сделать на холсте». А ведь далеко не прост наш Валентин Серов.
«В нём жил искатель истины» — говорил о Серове закадычный его друг Константин Коровин. Дружба у них случилась, что называется, «с первого взгляда». Лёгкий и весёлый Коровин и замкнутый молчаливый Серов более чем дополняли друг друга, как в работе, так и в жизни. Благодаря Савве Мамонтову в своём кругу они звались не иначе как «Серовин» и «Коров» и всю жизнь были не разлей вода. Портрет Константина Коровина в исполнении Серова как нельзя лучше это иллюстрирует.
Хотя надо сказать, что Валентин Серов был очень принципиальным и мог в одно мгновение отвернуться от человека, с кем его связывали долгие годы дружбы. Так вышло с Фёдором Шаляпиным. Серов, как человек бескомпромиссный, не простил Шаляпину тот факт, что на опере в Мариинском театре, где присутствовал император Николай II, певец вынужден был присесть на колено перед царской ложей.
«Как ты мог встать на колени перед этим ничтожеством?» — «Так это же просто этикет!» — «Этикет – есть одно! Совесть – другое!».
Он мечтал написать Иду Рубинштейн — «оживший архаический барельеф», «и глядит-то она куда – в Египет!». А когда написал был большой скандал, картину хотели убрать из музея, но помешала внезапная смерть Серова. Тогда все угомонились, чего уж теперь.
Но ведь картина эта не что иное как прямой взгляд в будущее. Воплощение стиля модерн с его богемностью, артистичностью, акцентами на принципиально иные образы – всё это здесь присутствует и указывает нам куда будет устремлено внимание следующего этапа в искусстве, культуре и жизни в целом.
Как всё же прозорлив и как гениален был Валентин Серов…
Работы Валентина Серова во многих музеях, но Государственная Третьяковская галерея и Государственный Русский музей обладают большими собраниями, которые всегда ожидают именно вашего внимания.
Яна Бородина #МожноСмелоПриезжать
Рядом с Левитаном самым замечательным по величине таланта и по цельности своей художественной личности среди современных «чистых», непосредственных реалистов представляется Валентин Серов.
Первые шаги в искусстве Серов сделал под руководством Репина и целых десять лет был одним из деятельнейших участников передвижных выставок. Таким образом, Серов является как бы плотью от плоти реальной школы 70-х годов, «стасовской» школы, и, однако же, стасовского, передвижнического в нем никогда не было ни на йоту. Мальчиком он несколько лет прожил в Париже и Мюнхене, в такую эпоху, когда западный натурализм только что достиг зенита и находился в полной силе. Но к юному, уже тогда сосредоточенному, независимому Серову не привились грубо натуралистические тенденции, они не сбили его с толку, и он остался вполне самим собой, страстно влюбленным в природу, ненавидящим в искусстве все притянутое, все подстроенное, все подчеркнутое. Серов когда-то был убежденным реалистом, то есть ему казалось, что нельзя сделать ничего хорошего, если не сделать так именно, как оно в природе; однако он был убежденным реалистом точно так же, как и старые голландцы, — не в силу каких-либо теорий, а непосредственно, вследствие своей большой любви к правде, к природе, к красоте природы.
Замечательно, что и самые первые серовские картины в отличие от репинских уже красивы. Уже в них с изумительной непринужденностью разрешены чудесные аккорды, уже в них выразилось стремление к гармоничности целого. Никогда Серов не пытался рассказывать, пояснять, забавлять. Он не стыдился своего призвания живописца; он не порывался к более «полезной» деятельности, а весь отдался разрешению чисто живописных задач, зато и достиг в этом направлении полного успеха. Можно положительно сказать, что то, что мог дать и чего не дал Репин, обладающий не меньшим чисто живописным даром, но всю свою жизнь сбивавшимся с толку, то самое дал Серов, являющийся рядом с Левитаном самым красивым и даже самым поэтичным художником конца XIX века.
Нет ничего труднее, как говорить о таких художниках, каковы Левитан и Серов. Описывать словами прелесть их живописи невозможно. Красочные созвучия еще менее, нежели музыкальные, поддаются описанию и определению. Впечатление от серовских картин чисто живописного и, пожалуй, именно музыкального свойства, недаром он сын двух даровитых музыкантов и сам чутко понимает музыку. Искусство Серова вовсе ничего не имеет в себе литературного, описательного . Его основные черты: простота и непосредственность. В Серове нет даже каких-либо нарочитых намерений, хотя бы чисто красочного, живописного характера. Нельзя поэтому описать ни его гамму красок, ни его колористическую систему. Если поискать в старом искусстве художников, однородных с Серовым, то не придется останавливаться на Рембрандте, на Тициане и тому подобных субъективистах, создавших себе вполне определенную красочную систему, а невольно придут на ум (tote proportion gardee) Халc или Веласкес, их отнюдь не предвзятое отношение к видимому миру, их объективный взгляд на жизнь, их увлечение одной красочной действительностью. Картины Серова удивительно красивы по краскам, не будучи написаны «в красивом тоне».
Подобно Цорну, отчасти Сардженту, Даньяну, Лейблю, Либерману, Серов представляет всей своей ясностью, всей своей безграничной любовью к простоте, всем своим отвращением к какой-либо формуле самый разительный контраст «живописным кухмистерам»: Ленбаху, Бодри, Констану и т. п. художникам, выросшим на подражании старым мастерам, почти на плагиате. На картинах Серова все ясно, светло и по тому сáмому хорошо, красиво. Нет ни соуса, ни дымки; его произведения не напоминают вкусных пряников или превосходно приготовленных блюд, но действуют как прекрасная, чистая, ключевая вода. После целого века блуждания по археологии и истории, после долгого рабства в плену у «передового» войска и после всех грустных обстоятельств, не давших живописи XIX века вырасти и развиться нормальным образом, искусство Серова и ему подобных художников является как бы давно желанным выздоровлением, как бы ясным, освежающим утром, сменившим душную грозовую ночь.
Ещё, скорее, можно говорить о портретах Серова, так как они все отличаются замечательной характеристикой, тонким вниканием в психологию изображенного лица. В особенности его портрет Александра III стоит целого исторического сочинения. Серов написал императора через четыре года после его смерти, но художник по памяти прекрасно, с изумительной правдой, со всеми характерными особенностями передал внушительный и полный значения облик Царя-Миротворца, его добродушную тонкую усмешку и холодный, ясный, пронизывающий взор. Не менее хорош его портрет императора Николая II, с удивительной точностью запечатлевший приветливое выражение лица ныне царствующего государя. Пытливый, острый, болезненный Лесков, томный, изящный, несколько байронизирующий Левитан, стройный, изящный великий князь Павел Александрович, несколько экзотичная смугловатая г-жа Б. {103} в роскошном бальном платье, жена художника в саду на даче — все это не только чудесные «куски живописи», но и очень умные, очень тонкие, очень веские характеристики. В последнем из своих больших портретов, в портрете княгини Юсуповой, Серов встал вровень с величайшими мастерами женской красоты. Тем более досадно, что наше великосветское общество, целый век отвыкавшее на всяких Salonmaler’ов, вроде Неффа и К. Маковского, от понимания живописной красоты, дошедшее в своем огрубении до того, чтоб превозносить Богданова-Бельского, что наш бомонд, недостойное потомство тех, кто позировал Левицкому и Рослину, обдало этот шедевр целым потоком негодования и презрения.
Серова, в сущности, и считают у нас портретистом; но именно деятельность этого мастера лучше всего подтверждает, что художники последнего фазиса русской живописи плохо укладываются в рамки и категории. Серов никогда не был профессиональным портретистом, специалистом по портрету. Те, кто считает его за такового, недостаточно внимательно относятся к его творчеству. Как раз несколько лучших пейзажей, написанных в России за последние 10 — 20 лет, принадлежат его кисти. Трудно найти, даже во всем творении Левитана, что-либо более поэтичное и прекрасное, полнее синтезирующее своеобразную прелесть русской природы, нежели «Октябрь» или «Бабу в телеге» Серова. По своей прямо классической простоте, по непосредственности впечатления, по искренности такие картины должны встать рядом с лучшими произведениями старых голландцев и барбизонцев. В особенности хорош его «Октябрь» — этот тихий серый осенний день, в желтых и серебристых тонах которого заунывно, безропотно поется панихида по лету, по жизни. Какая чудная, тончайшая по поэтическому замыслу гармония красок, какое дивное по своей верности, по силе впечатления построение (как «верно» расположены пасущиеся лошади и мальчишка, сидящий на земле), какой точный в своей крайнем упрощении рисунок! «Баба в телеге» прошла на выставке незамеченной, и, правда же, нельзя винить публику за то, что она проглядела этот шедевр, так как трудно найти что-либо более скромное, тихое и незатейливое по эффекту. Однако ж недаром любители считают эту картину одним из лучших созданий мастера. Если бы у нас к живописи было бы столько же любви, как к музыке или к литературе, то эта скромная, маленькая картинка Серова сделалась бы классической, так как в ней, наверное, больше России, больше самой сути России, нежели во всем Крамском или Шишкине. За последнее время Серов несколько раз принимался за исторические темы и создал в своей крошечной картинке: «Елизавета и Петр II на охоте» — такой перл, такую тонкую иллюстрацию XVIII века в России, что ее можно поставить рядом с лучшими картинами Менцеля. Один осенний чисто русский пейзаж с кургузой, в синее выкрашенной церковкой, на фоне которого скачут по слякоти охотники в ярко-красных мундирах, вызывает в нас яркое представление о всей этой удивительной эпохе, о всем этом еще чисто русском, по-европейски замаскированном складе жизни.
Серов теперь в цвете сил и таланта, и положительно мучительно говорить о художнике, все главнейшее творчество которого еще впереди. Можно только высказать и теперь сожаление, что и этого замечательного мастера одолевают чисто русская апатия и лень, что и он, в сущности, не дает и десятой доли того, что мог бы давать.
(Цит. по А. Бенуа. История русской живописи в XIX веке. Изд. Республика. М., 1999)
__________________
