В истории мирового искусства есть произведения, которые невозможно вписать в привычные стилистические рамки. Они появляются на стыке цивилизаций, культур и религий, рождая нечто принципиально новое, не поддающееся однозначным определениям. Именно такими и являются фаюмские портреты – произведения искусства, написанные на деревянных панелях для погребальных обрядов. Созданные в греко-римский период в Египте I-III веков н.э., они не принадлежат в полной мере ни римской традиции, ни древнеегипетской, ни эллинистической. На первый взгляд зрителю может показаться, что перед ним – поразительно живые, почти фотографические изображения людей, которые смотрят сквозь толщу нескольких тысячелетий.
Фаюмские портреты
Фаюмский оазис, расположенный примерно в семидесяти километрах к юго-западу от современного Каира, в греко-римский период был процветающим регионом и оживлённым культурным центром. Значительную часть его населения составляли греки – наследие империи Александра Македонского. После установления римского владычества Египет стал стратегически важной провинцией, где пересекались и переплетались судьбы египтян, греков, римлян, нубийцев, евреев и сирийцев. Эта многонациональная, поликультурная среда породила уникальный синтез: греческая живописная техника соединилась с египетским погребальным ритуалом, а римское стремление к индивидуальному портретному сходству – с древним представлением о необходимости сохранения облика умершего для загробной жизни.
Назначение фаюмских портретов глубоко сакрально. Они унаследовали традицию древнеегипетской погребальной маски, но при этом стали её кардинальным переосмыслением. Вместо стилизованного, идеализированного лика, который на протяжении тысячелетий помещали на мумии фараонов и вельмож, на деревянной доске теперь являлся конкретный человек – со своим неповторимым лицом, возрастом, характером. Дощечку с портретом помещали поверх лица мумии, закрепляя слоями льняных бинтов, либо ставили в специальные ниши мавзолеев. Согласно египетским верованиям, это гарантировало душе умершего узнавание собственного тела и, следовательно, бесконечное загробное существование.
Важно отметить, что эта погребальная практика не была привилегией правителей. Портреты заказывали торговцы, врачи, представители средних слоёв общества. Фаюмская традиция – это уникальный пример доступной индивидуальной живописи в античном мире, где каждый портрет передаёт личность и черты конкретного человека.
Техническое исполнение фаюмских портретов вызывает неизменное восхищение. Большинство из них написаны в технике энкаустики – восковой живописи, где связующим веществом красок служит пчелиный воск. Краски наносились расплавленными, часто с использованием подогретого металлического инструмента – каутерия[1]. Воск быстро остывал, что требовало от мастера виртуозной скорости и точности[2]. В результате рождалась объёмная, пластичная фактура, позволявшая создавать живые образы и передавать тончайшие психологические нюансы. Исследователи выделяют три основные технологические группы: портреты, исполненные чистой энкаустикой, энкаустической темперой и чистой темперой[3]. В одном произведении мастер мог сочетать разные приёмы, добиваясь поразительной глубины и светотеневой моделировки. Материалом служили тонкие дощечки из кипариса, липы или кедра. Художники использовали минеральные пигменты[4], а для усиления выразительности – например, при изображении ресниц и углублении теней – применяли металлический инструмент цест с лопаточкой на конце[5].
Фаюмские портреты
Если взглянуть на фаюмские портреты в хронологической последовательности, то нашему взору открывается любопытная стилистическая метаморфоза. На самых ранних дощечках, относящихся к I – первой половине II века, нас встречают лица, полные почти осязаемой телесности. Мастера виртуозно создают форму светотенью, смело используют трёхчетвертной ракурс, и кажется, что эти люди вот-вот оживут. Художник явно не ограничивается внешними проявлениями – он передаёт психологический облик портретируемого, схватывает темперамент, порывистость или спокойствие натуры. Исследователи не сомневаются: подавляющее большинство ранних портретов писались с живого человека, едва ли не при нём, – отсюда и возникает та трепетная достоверность, которая до сих пор поражает зрителя.
Но к концу II столетия живописный язык начинает заметно преображаться. На смену объёмной пластике приходит более сдержанная, графичная манера: линии становятся чёткими, контур замыкается, цвет теряет сложные переходы и приобретает локальную ясность, а формы – известную уплощённость. Многие склонны были бы увидеть здесь утрату былого мастерства, однако это глубокое заблуждение. Перед зрителем – осознанный поворот к иной смысловой задаче: художник теперь стремится не столько запечатлеть преходящую индивидуальность, сколько создать образ, выведенный за пределы времени, обращённый не к суете земной жизни, а к той вечности, куда, согласно древним верованиям, уходила душа. Именно этот переход впоследствии станет тем мостом, который соединит античный портрет с раннехристианской иконой.
Влияние фаюмских портретов далеко не ограничивается провинциальными границами Римского Египта. Перед нами древнейшие из дошедших до нас образцов станковой портретной живописи – и в этом их огромная ценность для всей истории европейского и ближневосточного искусства. Именно отсюда, из этих восковых ликов, протягиваются нити к коптским погребальным изображениям, а через них – к византийской иконе. Многие авторитетные исследователи искусства прямо называют фаюмские портреты прародителями христианского иконописного канона. В них уже угадывается тот переломный момент, когда живописный образ перестаёт быть лишь индивидуальным сходством и обретает иное измерение – становится проводником между зримым и незримым, земным и горним.
Сегодня науке известно чуть более девятисот таких памятников. Их судьба оказалась рассеянной по всему миру: наиболее представительные коллекции сосредоточены в Каирском музее, берлинских собраниях, Лувре, Британском музее, а также в Москве – в ГМИИ имени А. С. Пушкина хранится двадцать два портрета, каждый из которых – драгоценное свидетельство ушедшей эпохи. Но фаюмские портреты – это не просто артефакты, не только блестящие образцы античной техники. Они – живой мост, перекинутый через пропасть времён и культур: между египетскими заупокойными обрядами и римской портретной традицией, между языческим миром и зарождающимся христианством, между жизнью, зафиксированной в мгновении, и смертью, воспринимаемой как переход. В каждом из этих лиц – целая человеческая вселенная: судьба, характер, неповторимый внутренний опыт, застывший на грани двух миров. И глядя на них сегодня, мы ощущаем ту же пронзительную близость, что чувствовали, должно быть, современники, – словно эти люди только что оторвали взгляд от земной суеты и устремили его в вечность, куда за ними последовали и мы, пусть лишь на миг.
Юдкевич Эвита Владимировна Изображения предоставил автор
[1] https://cyberleninka.ru/article/n/priemy-ispolneniya-fayumskih-portretov-v-tehnike-enkaustiki-i-iv-vv-n-e
[2] https://www.pushkinmuseum.art/museum/structure/departments/ancient_east/fayumskie_portreti.pdf#1#1
[3] https://cyberleninka.ru/article/n/priemy-ispolneniya-fayumskih-portretov-v-tehnike-enkaustiki-i-iv-vv-n-e
[4] https://www.pushkinmuseum.art/museum/structure/departments/ancient_east/fayumskie_portreti.pdf#1#1
[5] Там же.
Юдкевич Эвита Владимировна.
Искусствовед, специалист в области галерейного дела и арт-менеджмента. Выпускница МГУ имени М.В. Ломоносова.
Окончила бакалавриат и магистратуру факультета искусств с отличием. Имеет практический опыт в сфере продаж произведений искусства и управления галерейными проектами.
Область профессиональных интересов:
Античное и Средневековое искусство, искусство эпохи Возрождения, кураторские практики, арт-рынок и коллекционирование, мода, искусство Востока.
Между сценой и каторгой: феномен квартета сибирских бродяг Бориса Гирняка
Между трепетом и вечностью: готический язык «Благовещения» Симоне Мартини
_________________
