Ненаивное наивное. Искусство вне правил

В Хлебном доме музея-заповедника «Царицыно» 2 июня открывается выставка, посвящённая наиву – возможно, самому живому, яркому и противоречивому течению в изобразительном искусстве XX века. В экспозиции – почти пятьсот произведений, в том числе картины Павла Леонова, рельефы Алексея Пичугина, автопортреты Александра Лобанова, скульптуры Владимира Зазнобина, рукописный роман Ивана Никифорова и уличная вывеска, созданная Нико Пиросмани.

Собрание наивного искусства и художественного примитива музея-заповедника «Царицыно» стало одним из первых, а если точнее второй, музейной коллекцией в истории СССР. Обе они были сформированы Вадимом Помещиковым (1941–2004) – искусствоведом-практиком, открывателем имён выдающихся и самобытных непрофессиональных художников. Вадим Помещиков ещё в 1970-е годы совершал экспедиции к последним потомственным мастерам, участвовал в возрождении промыслов, тесно общался со многими ремесленниками, иногда обучая их забытым приемам, открывал гениальных визионеров и самоучек. Таким образом он формировал и нашу коллекцию, по праву являющуюся одной из лучших в нашей стране и странах ближнего зарубежья.

Каждая её демонстрация и публикация неизменно вызывает интерес публики и осмысление специалистов. Достаточно вспомнить громкие проекты последнего десятилетия: «Традиции наива и фольклора в современном искусстве» Виталия Пацюкова; в 2016 году под кураторством Алексея Лебедева прошла выставка произведений из нашего собрания «Вечные ценности» на ВДНХ, «Люди должны быть разными» под кураторством Аркадия Ипполитова в 2023 году.

Нынешний проект «Ненаивное наивное. Искусство вне правил» готовился музеем более двух лет. И это не просто демонстрация нашей коллекции, но попытка взглянуть на наивное искусство, как на самое яркое проявление вкусов и идей масс в разное время и в разных аспектах. И с этой точки зрения наивное искусство, видится совсем ненаивным. Проект выходит за рамки границ музейной коллекции и намечает связи наивного искусства с другими художественными и общественными явлениями. Выставка состоит из семи разделов, представленных в 11 залах: «Наивное народное», «Как в музее», «Романтика повседневности», «Мечты об изобилии», «Желаете портрет», «Думы о вечном», «Книга художника».

Александра Герасимова (Стёпина)
заведующая научно-исследовательским отделом музея-заповедника «Царицыно»,
кандидат искусствоведения

Наивное искусство

Наивное искусство — это особый способ художественного видения, рождающийся на пересечении традиции, повседневного опыта и внутреннего стремления к высокому искусству. Слово naïf, пришедшее из французского словаря, закрепило за этим явлением ауру «наивности», однако для нас важнее его естественность — способность художественного жеста прорастать из жизненной среды и культурных образцов, а не из академических школ. Академический канон можно представить в виде созвездия признанных шедевров, вокруг которых тянутся орбиты меньших, но не менее ярких светил: художники наивного искусства движутся в этом небесном поле, отражая и перерабатывая свет «больших» произведений, превращая его в собственное сияние.

Художники, которых исследователи называют наивными, чаще всего не имели систематического профессионального образования, но были внимательными зрителями. Визуальная среда, в которой они росли, включала в себя и лубок, и журнальные картинки, и репродукции произведений классической живописи. Их практика нередко начиналась с копирования — с попытки «присвоить» значимый образ, приблизить музейный шедевр к собственной жизни; в такой единственной копии важны не тираж и не техника, а приобщение, прикосновение к сакральному статусу вещи, к руке мастера.

Наивное искусство рождается на основе традиции и массовой визуальной культуры, но каждый раз вырастает в уникальный, глубоко личный художественный жест. В работах наивных авторов появляются портреты, позволяющие «увидеть себя со стороны», праздничные сцены, натюрморты с изобилием пищи, картинки ярмарки и будней, а также самодельные книги, в которых текст и изображение равноправны и создают единое высказывание. Все эти формы объединяет не единый стиль, а особое место в жизни (Sitz im Leben): искусство возникает как продолжение жизни человека, как способ фиксировать чувства, события, людей, материальный и духовный мир в устойчивых образах. Портрет, праздничный сюжет, рукописная книга, икона в киоте из фольги, в окружении бумажных цветов или копия известной картины становятся средствами конструирования собственной биографии и космологии — личного звёздного неба, где каждый образ занимает своё, правильное место и образует с другими созвездие памяти.

Наивное народное

Традиция похожа на грибницу: плотная, разветвлённая, почти не видимая взгляду живая среда, из которой вырастают вещи, достойные музейного показа и внимательного взгляда исследователя. Рядом с ними оказываются предметы крестьянского быта, артельные изделия, авторские эксперименты — всё то, что родилось в точке встречи будней и праздника, ремесла и мечты, устоявшегося канона и неожиданного «выброса» фантазии. Важно не разделять это поле на «правильное» и «неправильное», а дать почувствовать, как в узнаваемой крестьянской традиции появляются элементы, которые меняют её изнутри.

Прялка нужна, чтобы прясть; сундук — чтобы хранить вещи; вальки — чтобы стирать бельё; припечная доска — чтобы отделять стенку печи от входа в подклет. Именно в этих утилитарных объектах возникает особая красота: роспись шкафов, дверей, наличников, сундуков, изображения петухов, львов, цветочных ваз на коврах — всё это делает быт чуть более торжественным и осмысленным.

Городское влияние не вытесняет деревенскую традицию, а становится её новым слоем: массовая печатная продукция — журнальные иллюстрации, рекламные вкладыши, открытки — приносит в крестьянский быт образы, которые затем воспроизводятся в росписи, резьбе и вышивке. На шифоньерах расцветают букеты, скопированные с журнальных картинок; на вышитых сорочках появляются «брокаровские» розы — мотив, пришедший в деревню через рекламные вкладыши к мылу фабрики «Брокар и К^о»; на коврах и полотенцах поселяются кошки в корзинках и львы, заимствованные из открыток и книжных иллюстраций. Китч фабричных ковриков, сюжеты жестоких романсов (сцены разлук, измен, убийств), рекламная графика и лубочные листы — всё это питает народное творчество, образуя общий визуальный резервуар, из которого мастера черпают мотивы для резьбы, росписи и вышивки.

В то же время традиция не исчезает. Древние орнаменты на полотенцах и подзорах, устоявшиеся композиции прялок и сундуков продолжают задавать систему координат. Можно сказать, что каждый мастер договаривается с традицией по‑своему. Один осторожно впускает в привычный узор натуралистических птиц или цветы из журнальной картинки, другой превращает привычную технику плетения или резьбы в способ создавать скульптуры и фантазийные образы, а кто‑то воспроизводит знаменитую картину из открытки на дверце буфета. В результате возникает пространство взаимопроникновения: старые схемы становятся рамкой, внутри которой появляются новые сюжеты.

Этот зал — приглашение посмотреть на традиционное искусство как на живой организм, в котором постоянно происходят небольшие изменения. Вещи, созданные «на продажу» или «для себя», встраиваются в общий визуальный ряд, где рядом с ремесленной серийностью вдруг обнаруживаются яркие, запоминающиеся образы. Именно они и оказываются теми «плодовыми телами» на большой грибнице, индивидуальными жестами, через которые видна скрытая работа коллективной памяти, фантазии и повседневной изобретательности.

В работах этого зала легко узнать следы традиции, хотя сами они кажутся современными и иногда даже фантастическими. Здесь цветы вырастают в целые деревья, птицы распластываются на плоскости, как орнамент, звери напоминают одновременно сказочных существ и орнаментальные мотивы традиционных промыслов — те же приёмы стилизации, уплощения и симметрии, что характерны для керамики, вышивки, резьбы. Формы и сюжеты этих декоров складываются по негласным правилам: как в сказке, где повторяются ходовые мотивы, здесь из раза в раз возвращаются вазоны с цветами, птицы в профиль, круги, древообразные композиции, типажные фигуры.

Горные гуси и чудища Марии Примаченко, звери и птицы других мастеров продолжают линию настенной росписи, вышивки, расписной керамики юго‑западных регионов. В этих образах можно разглядеть знакомые конструктивные схемы: двучастное деление фигуры, плотное заполнение силуэта орнаментом, локальные цветовые пятна, геометрические приёмы вышивки, «ковровую» плоскостность.

Рядом с фантастическими существами оказываются плетёные совы, деревянные скворечники в виде мужика и бабы, подвижные ветряки, где ветром приводятся в движение солдаты, музыканты, лодочники. Такие предметы рождены из ремесла и быта, но их персонажи уже не конкретные люди, а типажи: солдат, работник, деревенская женщина, семейная пара. Они продолжают традицию «народных характеров», знакомую по лубочному листу, гравюре, карикатуре, переводя её в объём и движение. Здесь важна узнаваемость роли, социального сценария, маски.

Иногда можно увидеть очень древние структуры: образ мирового древа, связка «земля — крона — небесные существа», повторение круглых мотивов, ритмическая раскладка элементов по плоскости. Другие мастера активно используют готовые шаблоны и сюжеты массовой культуры — от открыток и иллюстраций до фантастики о космосе. Но и там и там действуют похожие механизмы формообразования: из устойчивых схем, словно из формочек для печенья, раз за разом выдавливаются новые, немного отличающиеся образы.

Художники и ремесленники свободно перемещаются внутри этой системы, соединяя древнее и совсем недавнее, обрядовое и бытовое, земное и почти космическое. Из таких пересечений и рождается особая эстетика: когда на хорошо узнаваемом каркасе вдруг проступает совершенно неожиданное лицо.

Как в музее

В этом зале собраны работы, которые начинают свою жизнь с журнальных вырезок, картин из Государственной Третьяковской галереи на открытках, репродукций Саврасова или Васнецова, некогда висевших в школьных кабинетах и деревенских домах. Художник берёт этот слегка выцветший фрагмент большого искусства и переводит его в свой материал — дерево, гипс, фанеру, ткань, картон. Художникам важно прежде всего показать сам шедевр, перенести его к себе: дотошно повторить контур, цвет, композицию, даже если перспектива ломается, а фигуры становятся немного жёсткими. Такое копирование — способ сделать дома свой маленький музей, вписать мировой канон в собственный быт и тем самым приобщиться к руке «большого» мастера.

Копия не всегда остаётся копией. Среди работ в этом зале есть те, где узнаваемый сюжет становится лишь опорой для нового высказывания. Художник «одевает» исходную картину в свои ткани: переводит «Алёнушку» в гипсовую скульптуру, «Детей, бегущих от грозы» — в артельную живопись, «Последний день Помпеи» — в наивную ядерную катастрофу. Меняется масштаб, фактура, иногда и смысл; видна основа, но перед нами уже перепридуманная версия шедевра. Чужой сюжет оказывается встроен в личную историю автора, его страхи, надежды и представление о мире.

Однако внутри этого поля разные намерения мастеров. Есть артели, которые десятилетиями производят вариации на одни и те же темы, — «Алёнушку», «Богатырей», «Охотников на привале», — превращая копирование в почти промышленный процесс; здесь ценится технологичность, предсказуемость, способность насытить спрос. Есть одиночные художники, для которых копия — разовый, почти ритуальный жест, попытка стать на миг соавтором большого мастера и поделиться этим опытом с односельчанами. Между тиражом и единственной, личной версией шедевра пролегает пространство, где особенно отчётливо видна шероховатость наивного искусства: в неточных пропорциях, неожиданном цвете, добавленной детали, которые связывают музейный образ с конкретной жизнью.

Зависимость от «большой» живописи не отменяет самостоятельности наивных авторов. Их внимание к уже созданным сюжетам может быть продиктовано желанием заработать, стремлением к просвещению, мечтой о домашнем музее или едва осознанным впечатлением, увиденная когда‑то репродукция остаётся в памяти. В любом случае копирование становится не только (и не столько) повторением, но прежде всего испытанием границ собственного взгляда: где заканчивается чужая картина и начинается твоя, в каком моменте рука перестаёт подчиняться образцу и начинает создавать собственный мир.

Романтика повседневности

Тройки мчатся по зимней ночи, на окраине деревни звучит гармоника, на фанере и картоне вспыхивают огни сельского праздника, а рядом на полке выстраивается целый зверинец копилок — медведи, львы, кошки, собаки, белки. Все они словно участвуют в одном, растянутом во времени народном гулянье, где встречаются дореволюционные ярмарки, советские базары, арбатские вернисажи и сегодняшние сувенирные ряды.

«Зимняя ночь» и другие пейзажи с тройками, Рождеством ещё помнят рынок Сухаревки и Арбат, где живописцы продавали «фанерки» с лебедями и снежными дорогами как «картинки счастья», которые можно унести домой и повесить над кроватью или буфетом. Игрушки-пищики из Сергиева Посада и деревенские «моховики» из дерева, мха и пакли напоминают о том, как ярмарка входила в избу. Вместе с товарами приходили новые звуки, фактуры и сюжеты. Здесь словно слышатся ярмарочные выклики: «Эй, честной народ, на ярмарку вперёд, подходи, не зевай, что по сердцу — выбирай», — а вещи в экспозиции кажутся продолжением этого ярмарочного торга.

Изображения хоровода, пляски, сцены сельского праздника и зимние народные забавы передают особую плотность коллективного переживания. Люди держатся за руки, кружатся, провожают молодожёнов, катаются на санях, кричат: «Эх, покатаемся!» или «Эх, полетаем!»

Особый пласт экспозиции — фигурки и копилки из гипса, дерева, папье-маше. Медведь с гармошкой, матрос с аккордеоном, уральская пляска, девушка со светильником, собаки и львы из наборов «Зоопарк» — вся эта компания оживляет пространство витрины, превращая его в уменьшенную ярмарку. К ним примыкают герои другой эпохи: космонавт с собаками Белкой и Стрелкой, фигурки с нашивками, значками, пивными крышками. Здесь праздник сталкивается с большой историей и события национального масштаба становятся частью домашнего театра: их можно взять в руки, поставить на телевизор или полку, сделать частью своего личного интерьера.

Многие произведения рождены на стыке необходимости заработать и желания придумать что‑то «для души». Сувениры с надписями, копилки-животные, фантазийные шкатулки и карандашницы балансируют между массовым товаром и авторской выдумкой. В этой зыбкой зоне и возникает особая романтика повседневности, когда штампованный образ неожиданно обретает характер, а безымянная фигурка становится носителем чьей‑то памяти. Художники-самоучки улавливают этот момент перехода: их работы находятся на грани между анонимной традицией и личным высказыванием, превращая тиражный мотив в авторское переживание.

Как говорить о любви, ожидании, возвращении, мечте — обо всём сокровенном? Например, через открытки, ковры, картины, фигурки, сюжеты песен и мелодрам. Там есть «неравные браки», клятвы до гроба и разлуки на пристани, которые для наивной живописи стали привычной формой разговора о сердечном чувстве.

Сюжеты с лазурными озёрами и замками на холмах, лебедями в розовом закате, купальщицами у лодки, горными водопадами — всё это сначала покорило немецкого бюргера, стало частью стиля бидермайер. Через открытки, гравюры, журнальные репродукции эти мотивы пришли и в российское пространство, став общим фоном для жестоких романсов, ковров с замками и озёрами, задников фотоателье, кинофильмов о бурных страстях. В них любовная история почти всегда обострена до предела: клятвы под луной, отъезд парохода, позднее раскаяние и ощущение, что «нам с тобой не суждено».

Романтизм превращается в машину производства чувств: романтический сюжет — любовь, ожидание, страдание, тоска — перестаёт быть привилегией образованных слоёв и становится массовым эмоциональным сценарием, доступным через открытки, романсы, мелодрамы и лубочные картинки. Здесь есть все ключевые слова этого словаря: лебеди как знак нежности и верности, олени в лесу как образ чистой, почти сказочной тоски, закат как время свиданий, одинокая дева в грёзах, сердечки и стрелы, голуби, узелки, якоря, парусники на горизонте. Каждый мотив что-то значит: ожидание, выбор, надежда на совместный дом, сладость искушения, обещание вечной связи. Влюблённые у водопада, свидание у пруда, женщина и мужчина в лодке, на прогулке, в момент прощания или возвращения героя, казак и дивчина — все эти парные композиции предлагают зрителю готовые схемы любовного сценария: есть встреча, есть совместная музыка, есть надежда на продолжение.

Коврики и панно с оленями и лебедями когда-то были маркером достатка, потом стали восприниматься как признак «простонародного» вкуса, но для многих до сих пор связаны с памятью о бабушкиной комнате, где под узорчатым ковром крутились свои мелодрамы. Русалки, заимствованные у салонных мастеров, превратились в образы мечты и мягкой, почти запретной фантазии — райские сады, где всё подчинено удовольствию взгляда. Фигуры ангела, оберегающего детей у обрыва, или ангела-хранителя, стоящего за спиной, задают другой регистр чувств: тревогу и утешение, веру в чью‑то невидимую заботу.

Звери, птицы, павлины, коты на деревьях, райские сады и городские виды дополняют этот мир, превращая его в замкнутое царство, где всё подчинено эмоциональной настроенности. Это пространство, в котором чувства нарочно сделаны крупнее жизни, почти как припев в романсе, чтобы их было легче разглядеть и легче подпевать. Мы предлагаем зрителю войти в этот «учебник романтики» — не для того, чтобы следовать ему буквально, а чтобы увидеть, как люди разных десятилетий наделяли простые вещи задачей невозможной серьёзности: хранить их надежды, тайные желания, страхи и счастливые воспоминания. Художники-самоучки выросли из этой среды, но сделали следующий шаг: они перевели коллективный эмоциональный словарь в индивидуальное высказывание, превратив открытки и коврики в авторское искусство.

Мечты об изобилии

Вывески гастрономических лавок с ветчиной, колбасой и вином когда‑то были первой «картинной галереей» еды на улицах города: ещё до витрин и цветных плакатов они обещали прохожему вкусную, сытую, «правильную» жизнь. Яркие куски мяса, караваи хлеба, рыба, бутылки, изображённые на металле и дереве, формировали социальное воображаемое изобилие — разделяемое многими представление о том, какая должна быть «правильная» жизнь: мир, где на столе всего достаточно, всем хватит.

Натюрморты продолжили эту линию уже в домашнем пространстве. Обильные картины с фруктами, арбузами, рыбой, залитые тёплым светом застолья, задают сцены достатка: полнокровная жизнь — это когда стол полон, когда есть что поставить к празднику, чем поделиться с гостями. Пасхальные натюрморты с куличами и яйцами, вазы с фруктами, «царь‑рыба» и накрытые столы напоминают, что еда — это ритуал, способ сказать: «Мы живём не впроголодь, у нас есть праздник».

«Книга о вкусной и здоровой пище» становится почти священным текстом эпохи: иллюстрации с горами снеди, сервированными столами, сияющими блюдами работают как официальный образ того, как «должно быть». Для миллионов читателей эти страницы стали не столько поваренной книгой, сколько мифологией изобилия, обещанием, что когда‑нибудь в каждом доме появится такой же праздничный стол.

Вывески лавок, учебные натюрморты в Заочном народном университете искусств, любительская живопись — все они воспроизводят ту же эстетику изобилия. Образы из «Книги о вкусной и здоровой пище», из рекламной графики переходят на холсты самодеятельных художников, в резные деревянные композиции. Так кулинарная мечта становится частью повседневного визуального окружения. Гастрономическая лавка, духан, ресторан, домашняя кухня — всё это разные этажи одной и той же пирамиды желаний. А натюрморт здесь работает как инструкция к празднику: как устроить стол, какие блюда должны стоять рядом.

Радость жизни в этом зале материальна. Она пахнет хлебом, ветчиной, сырами и свежими фруктами. За изображением всегда стоит мечта о большом семейном празднике, тихая надежда, что так будет всегда. Эти картины и вывески не только украшают пространство, они вводят зрителя в особую этику и эстетику насыщенного быта, где забота о теле и удовольствие от еды становятся частью представления о хорошем, достойном, счастливом существовании.

Желаете портрет?

Портрет — это способ увидеть себя со стороны, собрать в одном изображении то, чем на самом деле наполнена жизнь. Долгое время такие образы оставались уделом узкого круга: парадные портреты аристократии фиксировали статус, род, жизненный сценарий. В XIX веке жанр расширяется: портрет перестаёт быть привилегией аристократии, его заказывают купцы, чиновники, зажиточные мещане и крестьяне — часто у мастеров, не имеющих академического образования. В таких портретах появляется целый набор «подсказок» о человеке — стол, бумаги, инструменты труда, предметы быта, которые рассказывают о занятиях, достатке, месте в мире.

С появлением фотографии портрет становится массовым и доступным. Поход в фотоателье становится маленьким праздником и ритуалом самопоказа. Люди принаряжались, приходили целыми семьями, выбирали фон и позу, как будто выстраивая для себя собственную театральную сцену. Бутафорские интерьеры студий, ярмарочные павильоны с моментальной съёмкой, коллажные открытки с подписями и рамами — всё это становится частью визуальной культуры повседневности, насыщенной множеством «готовых» моделей того, как можно выглядеть на изображении.

Наивные художники, чьи работы собраны в этом зале, обычно полагаются на память и воображение, но в портрете делают важное исключение: именно фотография становится главным ориентиром для портрета. Она задаёт композицию, позу, антураж, эмоциональный тон, и именно её художник переносит в краску, дерево, графику — иногда почти буквально, иногда с заметным переосмыслением. Интересно, что в результате возникает не копия снимка, а новый образ: фотографическая фиксированность смягчается, в неё входит авторский ритм, особенности письма, интонация заботы, хвастовства или, например, иронии.

В этих портретах слышится отголосок позднего купеческого и мещанского фотографического портрета, но дело не в прямом влиянии, а в общих типах ситуаций. И тут и там человек показан в окружении значимых вещей, в одежде и позе, которые подчёркивают желаемый образ: строгий хозяин, уважаемый ветеран, юная красавица, мечтательный музыкант. Портрет становится инструментом преображения себя и своей действительности, способом «улучшить» жизнь, поместить её в более торжественную, праздничную, осмысленную рамку, говоря языком психологии, поместить фигуру в подобающий фон. В этих портретах желание запомнить себя и своих близких соединяется с интуитивным поиском языка, способного превратить бытовой образ в событие.

Думы о вечном

В этом зале священные сюжеты написаны языком повседневности и сложены в «народную Библию» — личные книги откровений. Рядом с ремесленной народной иконой появляются изображения, созданные самоучками, которые не знают канона и не владеют профессиональной техникой. Формально эти работы близки к живописи на религиозные темы, но различаются по функции. Если народная икона создавалась в основном для красного угла и молитвы, то картины самоучек — для выставки, размышления, внутреннего диалога, это личные высказывания на религиозные темы.

Стилистика этих образов сохраняет связи с иконой. Плоскостность, фронтальные фигуры, цветовая гамма, устоявшиеся композиционные схемы остаются узнаваемыми. Однако внутри этой системы авторы позволяют себе больше свободы. На одном листе могут встретиться святые, современники, церковный мотив, политический эпизод, литургическая процессия и интимная сцена утраты. Возникает визуальный комментарий к Писанию, в котором библейская история не отделена от новостей, семейных трагедий и надежд на «пробуждение России». Важно, что канонический текст «дописывается» через рисунок, живопись, наивную графику, где каждый лик, каждый крестный ход, каждый жест поминовения превращается в строки большого незавершённого псалма.

Во многих работах этого зала чувствуется попытка самоанализа: изображение становится формой внутреннего монолога, а не только иллюстрацией к готовому сюжету. Религиозная тема оборачивается вниманием к собственному опыту, к тайным страхам и надеждам. Композиции необычайно психологичны и личностны; в них священные сюжеты переплетаются со сценами повседневной жизни, местного фольклора, обрывками прочитанного и услышанного. Народное православие переплетается с книжной культурой, остатками школьного знания о классическом искусстве, а иногда и с массовой эзотерикой. Именно так рождается глубоко личная картина мира, где иконический образ, сценка из деревенской жизни и отдалённое воспоминание о ренессансном «Благовещении» или мадонне в роскошном платье оказываются частями рассказа о том, как человек пытается примерить на себя вечные истории.

О священном образе заботятся, его прикрывают, украшают, согревают тканью и металлом. В народной традиции иконы часто получают дополнительные «одеяния» — самодельные оклады, украшенные фольгой, бумагой, тканью, бисером. Это своего рода костюм для невидимого собеседника. Лик почти всегда остаётся открытым, а пространство вокруг него покрывается орнаментом: цветами, фольгой, бумагой, металлом, бисером, вышивкой — всем, что считается красивым и что есть под рукой. Именно так можно сделать невидимое ощутимым, придать святому присутствию вес и фактуру. В доме, где висит такой образ, он становится центром собственной небольшой вселенной: вокруг него собираются рушники, полочка‑«домик», лампадка, семейные фотографии. Священное оживает в привычных жестах домашней заботы.

Узор на ткани, тиснение фольги, аккуратно выгнутые лучи нимба — это визуальный язык доверия, просьбы и благодарности. Здесь вера формируется не богословскими трактатами, а повседневной заботой: родными руками, теми, что каждый день поправляют образ, вытирают пыль, зажигают свечи и лампадку.

Особенно это видно на примере фолежных икон. Они сделаны из тех же недорогих материалов, что и многие другие вещи: бумага, тиснёная фольга, простые краски. Разница в том, что здесь эти материалы подчинены другой задаче — не развлечь, не украсить быт, не создать романтический сюжет, а придать телесность тем, кто всегда смотрит на домочадцев, всегда рядом. Бог и святые оказываются «своими» в доме, с ними можно говорить шёпотом, делиться тревогами, просить помощи в каждодневных делах.

Народное воображение, которое создаёт праздничные ярмарки, любовные сцены и застолья, умеет работать и с областью священного. Те же руки, что режут, вышивают, красят и лепят для праздника и радости, аккуратно создают «одежду» для образа, с которым нельзя разговаривать на «ты», но можно общаться через орнамент, свет и совместное молчание. В рамках народной религии дом становится малым храмом, а икона — буквально центром личной вселенной, настроенной на шёпот молитвы и тихую надежду.

Книга художника

Автор текстов Никита Петров (по материалам Татьяны Синельниковой)
из экспликаций на выставке

Фотографии: Дмитрий Щёлоков
Пресс-служба ГМЗ «Царицыно»

31 мая 2026 года

Куратор проекта: Татьяна Синельникова

Архитектура выставки, графический дизайн: Степан Лукьянов, Анна Щербинина

Участники выставки

Балашихинский историко-художественный музей, Московская область
Всероссийский музей декоративно-прикладного и народного искусства, Москва
Государственный Владимиро-Суздальский музей-заповедник, Владимир
Государственный исторический музей, Москва
Государственный музей истории российской литературы имени В.И. Даля, Москва
Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург
Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль», Ростов Великий, Ярославская область
Государственный Российский Дом народного творчества имени В.Д. Поленова, Москва
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург
Екатеринбургский музей изобразительных искусств
Историко-художественный музейный комплекс «Екатерининский», Москва
Каргопольский музей, Архангельская область
Московская государственная картинная галерея народного художника СССР Ильи Глазунова
Московский музей современного искусства
Музей «Невьянская икона», Екатеринбург
Музей традиционного искусства народов мира, Москва
Российская государственная библиотека, Москва
Сергиево-Посадский государственный историко-художественный музей-заповедник, Московская область
Тульское музейное объединение
Фонд имени Михаила Абрамова, Москва
Центр визуальных исследований Средневековья и Нового времени Российского государственного гуманитарного университета, Москва

Коллекционеры:

Собрание Дмитрия Антонова, Москва
Собрание Владимира Борисова, Москва
Собрание Филиппа Высоких, Москва
Собрание Владимира Гаврилова, Ярославль
Собрание Дмитрия Доронина, Москва
Собрание Елены Елистратовой, Балашиха, Московская область
Собрание Андрея Зернова, Москва
Собрание Александра Ильина, Ростов Великий, Ярославская область
Собрание Сергея Кокурова, Вологда
Собрание Нины Лаврищевой, Москва
Собрание Ильи Мельникова, Балашиха, Московская область
Собрание Надежды Мусянковой, Москва
Собрание Василия Панченкова, Москва
Собрание Валентина Петрова, Истринский район Московской области
Собрание Евгения Петрова, Москва
Собрание Михаила Сапего, Санкт-Петербург
Собрание Татьяны Синельниковой, Москва
Собрание Яны Таушкановой, Екатеринбург
Собрание Александра Флоренского, Санкт-Петербург

В рамках работы выставки Государственным музеем-заповедником «Царицыно» и Государственным институтом искусствознания запланированы Научные чтения памяти Ксении Богемской «Ненаивное наивное. Явления художественного примитива конца XIX – начала XXI века», которые состоятся 3–5 июня 2026 года.